Денис Монастырский: “Цель внеочередного заседания ВР – защитить мирный протест от вандализма и хулиганства”

Несмотря на крайне сложную ситуацию, связанную с третьей волной коронавируса, постоянно растущим количеством зараженных и умерших, Верховная Рада решила экстренно собраться на внеочередное заседание, чтобы обсудить недавние события под Офисом президента, где проходила акция в поддержку Сергея Стерненко, и заслушать силовиков.

Что именно депутаты ожидают от правоохранителей? Этот вопрос мы адресовали главе Комитета Верховной Рады по вопросам законодательного обеспечения правоохранительной деятельности Денису Монастырскому.

О том, что так возмутило народных избранников в акции под ОП, последних решениях СНБО и возможности денонсации Харьковских соглашений, усилении ответственности за дезинформацию, роспуске Конституционного Суда и новом механизме проверки деклараций судей, а также новых попытках ввести в свободный оборот оружие и угрозах, заложенных в законопроекте о реформе СБУ.

Зачем фракция “Слуги Народа” инициировала внеочередное заседание по инциденту на Банковой, где проходила акция в поддержку Стерненко?

— Сразу подчеркну – каждый гражданин имеет право на мирный протест. Уверен, что большинство граждан, которые вышли в субботу на митинг, были настроены именно на мирный характер собрания.

Но когда протест перешёл в погром и коснулся государственных институций и их символов, это и вызвало бурную негативную реакцию большей части парламентариев, не зависимо от их политической платформы.

Поэтому целью внеочередного заседания ВР является четко очертить и защитить мирный протест от вандализма и хулиганства, а также заслушать правоохранительные органы по этому инциденту.

От правоохранительных органов мы ожидаем быстрой реакции согласно УПК: выявления всех причастных к превращению мирного собрания в погром, и привлечения их к ответственности. Мы понимаем, что внимание общественности, а тем более парламента, всегда стимулирует правоохранительные органы быстрее проводить расследование.

– Это нужно делать. Давайте вспомним 2015 год, когда был отменен целый ряд нормативно-правовых актов, которые касались именно сотрудничества с Россией. Мы недавно, кстати, обсуждали один из таких отмененных законов, когда были в Хмельницкой области. Заезжали на атомную электростанцию, где решался вопрос достройки 3 и 4 энергоблоков. Незадолго до войны Верховная Рада приняла закон, которым было определено, что там будут установлены реакторы российского производства. Понятное дело, что после случившегося в 2014 году это было априори невозможно. Никто бы их не устанавливал. Но закон был все равно отменен в 2015 году.

Поэтому денонсация Харьковских соглашений – это больше, как мне кажется, символическое действие в нынешних условиях. Но это нужно делать, чтобы не было закреплено каких-то договоренностей, которые можно было бы поднять и сказать: смотрите, а у вас вот здесь это сотрудничество документами предусмотрено. Показать по документам, даже если фактически его нет.

– Я не готов сказать. Это не моя сфера ответственности.

– Пока нет. СНБО поднял этот вопрос на уровень национального. Пусть правоохранительные органы отработают, дадут свою оценку. Для меня, например, важна политическая оценка с точки зрения уже возможности денонсации этих соглашений. Если такая возможность и необходимость есть, мы ее будем обсуждать. Думаю, она будет поддержана фракцией.

– Понятие “дезинформация” у нас отсутствует в Уголовном кодексе. Поэтому такой ответственности на данный момент нет. Мы можем говорить о том, что могут применяться ряд других статей Уголовного кодекса.

Но, на мой взгляд, тут острее стоит вопрос даже не в плане уголовной ответственности, а в плане оперативной возможности блокировки ресурсов, которые занимаются дезинформацией. Этот вопрос относится к разряду конфликта публичного и частного интересов. Потому что, например, закрытие телевизионных каналов, транслирующих российскую пропаганду, в контексте публичного интереса (общественного интереса) вызрело много лет назад и было реализовано только сейчас. В контексте частного интереса – закрытие любого медиа-ресурса это всегда наступление на определенные интересы.

– Безусловно. Нельзя говорить, что тот или иной ресурс плохой. Это политическая или эмоциональная оценка. А чтобы были юридические последствия, нужно разработать соответствующее законодательство. В принципе, этим могла бы заняться комиссия при президенте по правовой реформе. В контексте того, что создается Центр противодействия дезинформации, там может быть поставлена задача проработать законодательство в этой части.

– Да, это надо делать публично. Такой документ вызовет не меньше споров, чем законопроект о заочном досудебном расследовании, который мы сейчас готовим ко второму чтению.

Есть, с одной стороны, серьезный запрос на возможность возвращения украденных денег и наказание людей, которые его избегают. С другой стороны, мы должны обеспечить невозможность злоупотреблений и политических репрессий в принципе, чтобы такой закон не был использован как механизм. Это вопрос поиска баланса.

– Около 300 поправок. Мы его планируем вынести на рассмотрение комитета 31 марта. Пока предварительно.

До этого срока еще нужно поработать по концепции законопроекта. Потому что есть два разных взгляда.

– Он должен решить несколько задач. Одна часть касается правонарушений, связанных с Майданом и оккупированными территориями. Проблема в том, что досудебное расследование и последующее рассмотрение этих дел в судах привязаны к оглашению подозреваемого, обвиняемого в т.н. международный розыск. При этом судьи по-разному трактуют то, с какого момента лицо считается таким, которое оглашено в международный розыск. Для одних судей таким моментом является принятие следователем, прокурором процессуального решения про необходимость оглашения в международный розыск и внесение этой информации в Единый реестр досудебных расследований. То есть, оглашение или не оглашение в такой розыск является юрисдикцией государства.

Другие судьи придерживаться позиции, что для оглашения в международный розыск обязательно должна быть выставлена т.н. “красная карточка Интерпола”. Однако Интерпол работает в соответствии со своим уставом, который категорически запрещает выставлять такие карточки и использовать ресурсы Интерпола для розыска лица по определенной категории преступлений (например, которые относят к политическим или военным). А обращение в Интерпол с просьбой об выставлении “красной карточки” тоже еще не значит автоматическое их выставление. Соответственно возникали и возникают огромные проблемы за эти последние 7 лет после Майдана с тем, чтобы провести досудебные расследования по ряду очень важных лиц, которые на сегодня находятся в России и на оккупированных территориях.

Это первая часть проблемы. Вторая, связанна с тем, что есть множество людей, которые тут наворовали на миллионы и выехали за рубеж. По ним, снова же, невозможно провести заочное досудебное расследование и, соответственно, вернуть эти деньги в Украину. В принципе для государства даже больше стоит цель, чтобы мы могли вернуть украденные деньги. Но между целью и возможностью – огромная пропасть, которую мы не можем преодолеть. Потому что, когда правоохранители обращаются, чтобы объявить человека в международный розыск, им говорят: нам нужно определение судьи о взятии под стражу.

Решение о мере пресечения возможно только если уже есть досудебное расследование. Для начала заочного досудебного расследования суд может потребовать наличие “красной карточки Интерпола”. Красная карточка Интерпола возможна только если есть определение о взятии под стражу. Вот такой замкнутый круг. По сути, иногда правоохранители пытаются использовать определение о приводе и провести расследование. Но это не механизм. Это просто уловка. Я уверен, что это специально было заложено в УПК, чтобы не было возможности делать этот институт более эффективным.

И здесь к этой же теме добавляется сразу же следующая– об институте соглашений со следствием в УПК. Он у нас практически не работает. Хотя это вполне нормальная мировая практика, когда человек возвращает в бюджет определенную сумму и суд назначает согласованное между сторонами наказание (часто ниже предусмотренной законом меры).

– Из всего массива подобных статей, где могут быть заключены соглашения со следствием, у нас их 10%. В то время, как во всем мире это от 50 до 90%.

По большому счету, успешный институт соглашений со следствием реализовал бы принцип неотвратимости наказания. Ведь в таком случае приговор выносится очень быстро. Вместо этого у нас правоохранители на годы растягивают расследование таких дел и никуда в результате не доходят. Часто у нас даже продают эти производства, то есть украденные деньги тоже поступают, но в совершенно другой карман. В этом случае я бы не винил только правоохранителей. Сам механизм настроен так, что из-за процессуальных диверсий со стороны защиты и нагрузки на следственные органы у следователя зачастую есть железобетонные основания дело если не похоронить, то отодвинуть настолько, насколько это будет возможно, что в принципе будет равным похоронить.

– Да, меняя УПК, мы в итоге должны решить две задачи. Первая – обеспечить проведение полноценного специального досудебного расследования, вторая – усовершенствовать соглашение со следствием. Если мы дорабатываем эти два механизма, думаю, у нас возврат украденных активов, то, с чем бьется уже много лет Офис генпрокурора, станет действительно реалистичным.

, в том числе, ваши коллеги по парламенту?

– Когда речь идет о международном сотрудничестве с правоохранительными органами других государств, мы должны предоставить им убедительные доказательства, иначе они не поверят. Если дело будет иметь оттенок политического преследования, никакого международного сотрудничества не будет. Даже если будет обвинительный приговор суда, но он будет иметь политическую окраску, никакая страна его не признает. И не выдаст под него ни человека, ни его активы.

Из ярких примеров, как международное сообщество не признало приговор, можно вспомнить дело Навального в России. Международное сотрудничество с другими странами может быть, только если это fair play.

– Одно из основных предложений сводится к тому, чтобы этот законопроект сузить до решения только первой задачи, о которой мы с вами говорили.

– Да. Если человек уехал на оккупированные территории или в страну-агрессор, то как обязательное условие не нужен будет международный розыск в трактовании его как “выставление красной карточки Интерпола”. Это один из возможных вариантов компромисса. Если мы увидим, что только эта часть на сегодняшний день сможет набрать необходимую поддержку в зале, то пойдем по укороченному пути, чтобы быстро закрыть хотя бы эту проблему.

Быстро закрыть эту проблему семьи Героев Небесной сотни и их адвокаты просили давно. После голосования в первом чтении настаивали, что документ необходимо принять в марте, поскольку это принципиально для рассмотрения ключевых дел. Почему процесс так затягивается?

– Законопроект лежит с 2019 года. Он был принят недавно только в первом чтении. И здесь, снова же, вопрос в концепции. Сейчас нам надо 300 поправок пройти. Это не вопрос нескольких дней. Моя цель – не в том, чтобы мы прокричали, что внесли еще один законопроект, который завалился в зале. Моя цель в том, чтобы законопроект стал законом и был полноценно реализован на практике.

Он неоднократно предлагался на первое чтение, но наши беседы с депутатами приводили к тому, что мы бы просто его потеряли. Он не был бы принят и проголосован. Достичь результата получилось, по сути, благодаря кумулятивному эффекту. В том числе стараниями адвокатов, общественности и депутатов из других фракций, которые подходили время от времени и мы общались относительно того, где искать необходимую точку соприкосновения. Для первого чтения эта точка была найдена. Был пройден барьер – и мы говорим уже сейчас о принятии закона в целом.

Такой возможности до этого много лет не было. Мне рассказывали об этом не только наши депутаты из фракции “Слуга народа”, а также авторы аналогичного законопроекта в прошлом созыве. Грубо говоря, предыдущие авторы понимали, что проект нужен, но он не будет принят в том парламенте. Мы провели ряд очень тяжелых переговоров, и было обсуждение на фракции у нас в прошлом году. Я понимал, что мы просто не получим поддержки на тот момент. Был поиск баланса, не только содержательного, но и баланса по тому, что может пройти зал. Я сейчас вижу, что этот законопроект может пройти второе чтение успешно.

вы возглавляли, должна была наработать законодательную базу, чтобы вывести страну из конституционного кризиса. Но, судя по тому, что предложено и уже проголосовано, пошли по пути полумер. Почему не было радикального решения о полной перезагрузке Конституционного Суда, смягчили наказание за вранье в декларациях?

– В состав рабочей группы входили представители всех фракций, и мы сразу приняли решение, что надо искать консенсус, чтобы очень быстро наработать решение, которое может быть поддержано голосованием в зале. Начали с вопроса о восстановлении уголовной ответственности. Да, мы снизили наказание (с лишения свободы на ограничение свободы), но оставили уголовную ответственность за вранье в декларации, потому что была дискуссия о том, чтобы вообще свести все только к административной ответственности.

– Он занимает ее и на сегодняшний день. И публично, и не публично. Поэтому и подал законопроект, усиливающий ответственность за вранье в декларациях. Поэтому я бы не называл это полумерами. Это поступательный процесс. Первый шаг был сделан для того, чтобы вернуть уголовную ответственность и право НАПК проверять декларации.

– Доверия нет. Но правового решения, кроме добровольного сложения полномочий судьями Конституционного Суда, – тоже нет. Есть политическое решение. Его предлагал президент с самого первого дня. Принять решение, признать полномочия судей КС прекращенными. Но мы понимаем, что вместе с решением этого вопроса сейчас мы можем создать прецедент для будущего. Мы говорим о том, что это можно будет сделать и в случае, когда не будет такого кризиса, как сейчас, а просто потому, что будет политическая целесообразность. Как раз таки здесь грань между законным путем и политической целесообразностью является в том, что мы должны добиться изменения состава суда, обновление его на конкурсных основах, но мы не должны разрушить институцию.

Конечно, такой путь дольше и в сотни раз сложнее, нежели политическое решение. Но он сохраняет эту институцию, которая нужна Украине и каждому гражданину, потому что, к примеру, институт конституционной жалобы дал право каждому обратиться по поводу вопросов, которые возникают. И этот институт сейчас очень активно работает. Про него мало кто говорит, но там много жалоб рассматриваются и по ним принимаются очень веские решения.

– Мы для всех государственных служащих вернули тот механизм проверки деклараций, который был до решения КС. По судьям прописали отдельный механизм. Другой вопрос, что он сложный. Глава НАПК тоже принимал участие в заседаниях рабочей группы и подготовке законопроекта. О том, что проверять судей невозможно, речь не шла. Поэтому я считаю, что в любому случае можно на основе действующего законодательства этот процесс организовать.

вам, почему?

– Вразумительного ответа на этот вопрос у меня нет. Есть ряд факторов, которые сложились, поэтому могу предположить, в чем проблема. Во-первых, законодательно признано, что в конкурсной комиссии по избранию директора ГБР должно быть три международных эксперта по квоте Кабмина. Их ожидали. Когда мы делегировали троих членов комиссии от Верховной Рады, был разговор о том, что международники дают свою тройку тоже очень быстро. Но потом эта позиция поменялась. Когда МИД обратился к ряду международников, они ответили, что согласно ихнему мандату не могут принимать участие в такой комиссии. Для нас это оказалось абсолютным сюрпризом.

– По сути, они написали, что не могут согласно своим полномочиям делегировать кого-то в эту комиссию, кроме одной организации. Это OLAF, которая занимается контролем за европейскими финансами при выполнении программ и политики Европейского союза. С одной стороны, я понимаю, что комиссию можно запустить при наличии 6 членов (без международников). С другой стороны, я также понимаю, что это будет не лучшим образом выглядеть в глазах наших международных партнеров.

OLAF тоже никого не дал?

– Обещали, но так и не дали. Сейчас это привело к тому, что наш коллега по комитету Григорий Мамка зарегистрировал законопроект, который убирает международников вообще из состава комиссии.

– В ближайшее время. Но это, опять же, не решение, потому что сам принцип участия международных экспертов в таких комиссиях я считаю правильным.

– О чем говорит такое голосование? Депутаты голосовали против любого варианта легализации покупки короткоствольного огнестрельного оружия (пистолетов). Потому что в одном из этих законопроектов было радикальное предложение разрешить практически всем ношение короткоствольного огнестрельного оружия. Другой законопроект, наработанный в комитете на базе предыдущих версий, был компромиссным и разрешал использовать пистолет только для защиты дома, исключая ношение. Но даже в такой редакции его не поддержали.

Тем не менее, учитывая недавний скандал, связанный с разрешительной системой в системе МВД, нам нужен закон, который позволит навести в этой сфере порядок.

вы имеете в виду под наведением порядка?

– Во всем, что касается вопроса классификации, регистрации и оборота оружия. Упрощение процедур. Нужно создать единый реестр оружия. У некоторых людей есть разрешения на несколько разных единиц оружия, выданное в разное время. Можно в таком реестре привязать продление разрешений к единой дате и увеличить само время для продления разрешений.

Сейчас такой законопроект об оружии дорабатывается авторами совместно с МВД.

– Нет. Голосование в Верховной Раде показало, что вопрос о свободной продаже короткоствольного огнестрельного оружия закрыт минимум на три-пять лет, для этого созыва точно.

– Да.

– У нас не наведен порядок с основным оборотом оружия, еще не создан единый реестр, не выстроена четкая система контроля за теми, кто получает разрешения, поэтому вводить в свободный оборот пистолеты нельзя.

Кроме того, нужно подходить к этому вопросу системно – повышать массовую культуру обращения с оружием: в частности, развивать сеть тиров, предоставив им преференции, чтобы они стали доступны для людей, которые хотят научиться обращаться с оружием.

Я поддерживаю реформу территориальной обороны и считаю, что нужно поддерживать ту категорию активных людей, которые готовы подключиться к этому проекту и делиться своими знаниями и опытом.

Именно в рамках теробороны, можно постепенно подходить и к вопросу о свободном обороте короткоствольного огнестрельного оружия.

– Как один из возможных вариантов поддерживаю. Но по ним сейчас много вопросов. Ковид усложнил процедуры в этих центрах и сейчас пойти и “записаться на конкретное время – решить свой вопрос”, очень сложно.

Но в принципе, когда такие сервисные центры создавались, это было одно из предложений развития их компетенции. Сейчас нужно трезво дать оценку состоянию работы сервисных центров, отрегулировать то, что там уже есть.

– Он очень сложно проходил первое чтение. Лично у меня было много замечаний к его содержанию. Поэтому я подал ряд поправок ко второму чтению.

– Во-первых, законопроект значительно расширяет полномочия СБУ в направлении контрразведывательной деятельности без надлежащего судебного контроля. Зачем это делать?

Президент четко заявил, что нужно ограничить не свойственные СБУ функции. На мой взгляд, результатом должно было стать исключение возможностей для злоупотреблений, в частности, в деятельности главка “К”. Раньше оперативные подразделения, особенно те, кто имел отношение к экономике, устраивали “маски-шоу”, давили на бизнес. Потом либо решали вопрос с закрытием дел, либо эти материалы через следователя двигали дальше, таким образом делая себе незаконный бизнес. Поэтому я вижу главной целью этого законопроекта не ликвидацию какого-то подразделения, а возможность прекращения таких действий или их значительное ограничение.

В то же же время мы понимаем, что самым ценным ресурсом СБУ есть кадры. Большая часть из них – профессионалы, и их надо однозначно сохранить. Они владеют навыками оперативно-розыскной, контрразведывательной деятельности. Конечно, они могут найти себе работу в службах безопасности коммерческих структур, но количество таких рабочих мест ограничено и часть нетрудоустроенных сотрудников могут примкнуть к преступным организациям. Резкое сокращение штата СБУ – это одна из угроз, мы должны это понимать.

– Кроме отсутствия надлежащего судебного контроля, меня беспокоит, в частности то, что материалы контрразведывательной деятельности предлагается признать доказательством в уголовном производстве. То есть, какие-то тайные бумаги, непонятно как добытые, предлагают приобщать к материалам. У нас даже материалы ОРД являются спорными для этого вопроса, при том, что их контролирует прокуратура.

Что же касается контрразведывательной деятельности, все понимают, что она не связана с выявлением преступлений, у нее совершено другая цель. Поэтому и материалы такой деятельности нельзя признавать доказательством в суде.

– Это может быть “прослушка”, какая-либо переписка, документы, добытые разведывательным путем.

– Все верно. Либо суд должен санкционировать действия правоохранителей, либо признать, что материалы, которые они собрали, допустимы в уголовном производстве. В случае разведывательной и контрразведывательной деятельности невозможно установить источник и правильность проведения мероприятий для того, чтобы признать их допустимыми и разрешить использовать в качестве доказательств то, что собрано.

При этом, положения законопроекта фактически не дают суду основание для отказа в санкционировании ряда контрразведывательных мероприятий, которые непосредственно связаны с ограничением конституционных прав человека. То есть, отсутствуют эффективные механизмы контроля со стороны суда, которые могут не допустить должностных злоупотреблений в контрразведывательной деятельности.

В этом законопроекте о реформе СБУ более 200 страниц. И в нем есть такие нормы, которые вызывают шок.

Задачи, которые поставил президент, можно было бы решить отдельным небольшим законопроектом, перекрыв возможность оперативным подразделениям заниматься несвойственными им функциями в сфере экономики. Так мы бы убрали львиную долю злоупотреблений. Но так с самого начала не предложили, родился такой талмуд. Причем для большинства депутатов – абсолютно непонятная материя, и дискуссии ведутся лишь по некоторым вопросам, которые на поверхности. А там есть немало того, что потом еще будет аукаться много лет.

Мои коллеги по комитету очень серьезно отнеслись к этому законопроекту, подготовили множество правок. Я вижу, что ко второму чтению законопроект должен быть существенно доработан.

ия Шаромова, “Цензор.НЕТ”

Источник: censor.net
Вам также может понравиться