Освобожденный год назад из российского плена Евгений Панов: “Со мной работали бывшие СБУшники, которых курировали сотрудники ФСБ”

Самым важным событием за первый год на свободе житель Энергодара Запорожской области считает Марш защитников, который в День Независимости Украины прошел центром столицы. В его рядах вместе с побратимами шел и Евгений, ведь в 2014-2015 годах он воевал на Донбассе в составе 23, а затем 37-го батальонов.

Год назад из российского плена были освобождены люди, которые известными стали поневоле. Именно так – против своей воли. Весь мир узнал имена Олега Сенцова, Владимира Балуха, Павла Гриба, Николая Карпюка, Евгения Панова после того, как их арестовали россияне и сделали своими заложниками. Освобождение каждого из них стало личным делом тысяч украинцев. Год назад, когда стало понятно, что 35 политзаключенных Россия обменяла на своих бандитов, и тех, за кого мы переживали годами, вернула в Украину, радость была неимоверной. Все же ни в чем не повинные люди наконец-то снова были дома. Каждый из них прошел свой путь в неволе. К годовщине этого события мы встретились с энергодарцем Евгением Пановым. Его история необычна тем, что он до своего ареста успел год провести на войне, участвуя в боях. Затем волонтерил и попал в плен при попытке въехать в Крым. Житель Энергодара провел в плену три года и один месяц, сменил десяток застенков – посидел и в крымских СИЗО, и в российских лагерях и тюрьмах. Обо всем этом мы поговорили с Евгением в Киеве, где он бывает регулярно.

Насколько сложным был этот год для вас?

– Может, и не самый сложный в моей жизни. Поначалу на меня свалилось внимание журналистов, нужно было пройти медицинскую реабилитацию, хотя больше не я, а мою маму лечили. Я железный – со мной ничего не будет. Затем мы съездили в Латвию отдохнуть, но совсем не отдохнули, о чем я ни капельки не жалею. Там мы постоянно общались с местными людьми, объясняли им, чего ждать от восточного соседа. У них там есть своя проблема “русского мира”, местные сепаратисты есть и в Латвии. Такие разговоры были полезными. Но мне постоянно хотелось куда-то спрятаться. Наконец-то вернувшись домой, я на полгода оформил контракт в ЗСУ, работал с документами при военкомате Запорожской области.

Когда мы прилетели в Киев, у меня было огромное желание прямо с самолета уехать на ноль. Потому что внутри ощущаю комок: чувствую себя обязанным, а долги надо отдавать. Но, к сожалению или к счастью, не могу уехать на войну из-за мамы и жены. В 2014 году я пришел и сказал им: “Я иду воевать. Не спрашиваю вас, не советуюсь, а ухожу. Теперь мы можем обсуждать, как мы с этим будем жить”. Сейчас не могу так сделать. Хотя мне очень хочется туда уйти. Но меня убеждают: пока здесь нужно помочь, для любой армии тыл также важен, воюющим нужно чувствовать за спиной поддержку. А родные за три года моего плена перенесли такое… Их нужно пожалеть и пощадить. В тюрьме я больше переживал за них, не за себя. Чтоб у них хватило здоровья и нервов пройти все. Я виноват перед ними… Не хотел им принести столько всего неприятного, но как случилось, так уже случилось.

Вы вспоминаете плен, снится тюрьма?

– Ужас и осознание того, что со мной было, стали приходить где-то через полгода после освобождения. Через интернет, фейсбук я слежу за теми, кто остался в российских тюрьмах и лагерях, кто арестован в Крыму, потому что многих знаю лично. На службе во время ночных нарядов, когда тишина и можно побыть самому с собой, начинаешь понимать, как бы это деликатнее сказать, из какой жопы я вылез. Читая новости о тех, кто остается в плену, на 99 процентов могу представить, где они находятся, что с ними сейчас происходит. Иногда до слез прошибает – не вижу вариантов, как они вернутся, что для этого нужно сделать. Я и в свою свободу не верил, понимал, что вряд ли это произойдет. Тем более мне об этом напрямую говорили: “Не надейся на свои восемь лет. Ты все равно никуда не уедешь”. На это я следователю отвечал: “Ты еще молодой, успеешь посидеть за измену родине”. Со мной работали бывшие СБУшники, которых курировали сотрудники ФСБ. Они выполняют всю грязную работу. И я открыто вывалил все, что о них думаю. Они мне объясняли: “Нас в Крыму бросили…” “Присягу давали? Нарушили? Придется отвечать за это”, – отвечал я. Они, и это видно, предатели и в глазах тех эфэсбэшников, которые с ними работают.

Как от вас добились “признательного” видео?

– Меня избивали, но физическая боль – не самое страшное в жизни… Я не люблю рассказывать подробности пыток, которые ко мне применялись. Скажу коротко: НКВД не изменилось. Все можно выдержать, тяжело, но можно. Когда отключаешься, есть методы, чтобы привести тебя в чувства и продолжать. Но мне начали говорить, что сделают с моими родными. “Мы твою маму, твою жену…” И фотографии их показывали… Есть у них свои люди на нашей территории, которые могут выполнить любую грязную работу. У каждого человека есть свой порог боли. Мой – безопасность родных. Это самое больное. Грех так говорить и язык нужно прикусить, но бывают в жизни моменты, когда жалеешь, что ты не сирота. Поэтому я согласился сказать все, что нужно. С меня сняли одежду в крови, натянули чистую. Дали листочек – прочитай все потом своими словами расскажешь. Но в таком состоянии, в котором я был, ничего запомнить не мог, поэтому пришлось несколько раз видео записывать. Их не устраивал мой “макияж” – они замазывали побитое лицо. На полу разложили листы с написанным крупными словами текстом, чтоб я мог подглядывать. Ну, сказал я все, что говорили. Конечно, это тоже не было гарантией для моих родных. Но это было единственное, что я мог в тот момент сделать. Честно говоря, я ни разу не видел этот ролик.

Почему в 2014 году вы решили идти на фронт?

– Ну как это почему? – удивился моему вопросу Евгений. – В мою страну пришел враг. Как нормальный мужчина, гражданин своей страны, что я должен делать? Что такое страна? Это наши семьи, города, наши люди. И все это надо защищать. Когда в моей стране на административных зданиях вывешивается флаг другой страны, этого понять и принять не могу. В нашем городе на 9 мая украинские флаги поснимали со зданий прокуратуры, милиции, мэрии. Только о СБУ ничего не могу сказать. Девчонки шили и мы отвозили, чтобы повесить их на место. Но все говорило о том, что готовится захват города. Поэтому мы организовали и дежурили на блокпостах, проверяли автобусы, кто въезжает. Уже шла война на Донбассе, а со Снежного в Энергодар ходил рейсовый автобус. Нужно было быть начеку.

“Мы ехали по Запорожской области и обнаружили… детский блокпост, – комментирует Евгений этот снимок. – Их отец ушел воевать, а они возле дома сделали пропускной пункт. Девочка взяла себе позывной Багира, а ее младший брат назвался Гномом. Мы не могли с ними не сфотографироваться”. Евгений – в очках

Еще помню, как в город привезли первого “двухсотого” с той стороны. Лугандонца… Это был житель Энергодара, который воевал за так называемую “ЛНР”. Мы поначалу не хотели, чтоб его хоронили на нашем кладбище… Но не стали накалять обстановку. Мы же с мертвыми не воюем. Ради Бога, похоронили и похоронили…

В августе я ушел в 23-ий батальон. Он был сформирован в апреле и постепенно передвигался в сторону войны и в итоге оказался на самом передке – под Новоазовском. 5 сентября для 23-го батальона памятная дата, по сути, в этот день состоялось боевое крещение, первый бой. Были и погибшие…

– Для меня это тоже был первый бой. Все было так непонятно. Накануне боя шла колонна бронетехники, земля дрожала. А у нас связи нет, флага на броне нет. Мы не понимали, кто это, чьи машины. Мы заняли оборону. Они увидели у нас флаг, подняли стволы. Это была 17-ая танковая, с которой мы потом и пошли на Новоазовск. Благодаря тому бою, россияне не пошли на Мариуполь. Мы хотели взять Новоазовск, но там уже было все укреплено. Мы попали под большой обстрел. “Грады”, минометы. Вместе с нами в том бою были бойцы батальона “Азов”, десантники 79-ой бригады, танкисты. Врага выбить не удалось, но мы его остановили на той линии, которая сохраняется до сих пор.

Что для вас было самым страшным в том бою?

– Я не кадровый военный. Для меня ничего не было понятно. Да и чем мы должны были воевать? Мы приехали с автоматами калибра 5.45 и двумя или тремя магазинами к нему. Ни гранат, ничего более серьезного у нас не было. Помню, Нацгвардия на новеньком газоне к нам приехала. Достали ящики с РПГ-26. И тут начинают мины падать. Бойцы запрыгивают в машину и уехали. А мы подползли к этому ящику, распечатали его и сидим, читаем инструкцию, как этим пользоваться. Все использовали потом. Гранаты маркерами подписывали. После ротации я перешел в 37-й батальон, не хотел сидеть в Запорожье. И через два дня после перевода мы уехали в Авдеевку.

– Да. Крайний блокпост был возле знаменитой девятиэтажки, с крыши которой видно взлетку Донецкого аэропорта. Линия нашей ответственности была широкой: начиная от Верхнеторецкого и заканчивая Водяным, Опытным, Песками. Я возил нашим ребятам боеприпасы. Находились мы там до Нового 2015 года. Следующая ротация батальона была в Мариуполь.

Когда вы демобилизовались?

– В августе 2015 года.

Мне не стыдно за этот период моей жизни. И мне не хватает его до сих пор. С войны вернуться невозможно. Это правда. Туда постоянно тянет. Может, я сам себе оправдание ищу, но у меня есть ответ на вопрос, почему туда тянет. Да потому что дело не доделано до конца. Я не люблю выражение “ветераны”. Участники русско-украинской войны – да. Защитники Украины – согласен. Ветераны, как по мне, могут быть только после победы. Я не люблю наряжаться в форму и носить значки, которые мне вручали. Но на Марш защитников форму надел, потому что хотел быть рядом со своими. А парадная форма с орденами… Когда будет у нас марш Победы, тогда и можно будет в ней выйти.

Вы же и после службы помогали армии…

– Я всегда хотел быть полезным. В стране идет война. Новости смотришь – погибают, взрывы, обстрелы… Мне нужно было быть причастным к происходящему. Если там не находишься, значит, должен помогать.

У вас был период эйфории после возвращения? И когда пришло осознание, в какую страну вы вернулись?

– Когда нас освобождали, нам никто не сказал, кого обменивают, на каких условиях, кого дают за нас. До последнего никто и не знал, что происходит обмен. Мы это поняли, когда в автобусе увидели друг друга, людей, которых знали по фотографиям в газетах или пересекались в СИЗО, тюрьмах. С Вовой Балухом, например, я виделся в СИЗО. Когда нас собрали вместе, стало понятно, что происходит.

То, что я вижу сейчас вокруг, мне не нравится. Значит, мы где-то недоработали и нужно исправлять наши ошибки. А что нужно было делать? Вернуться, увидеть происходящее и махнуть рукой, мол, уеду жить в другую страну? Нет же. Я никуда отсюда не собираюсь. Надо тут жить и налаживать все, как следует.

Но как сейчас можно делать такие заявления, как делает дедушка Витольд? Он, по сути, плюет в лицо всем тем, кто защищал Украину, плюет на могилы погибших. Был бы мужик моего возраста, я бы в морду дал. Такого даже говорить нельзя. Но все же идет от президента. Как такое можно одобрять? Хорошо, нет погибших на войне сейчас. Но давайте представим, пофантазируем – дальше что? Как возвращать наши территории? Это возможно только в масштабах военной операции. С такой страной, как Россия, нужно говорить только с позиции силы. Что Крым, что Донбасс – это наша страна, и она должна быть цельной. Нельзя торговаться – дайте нам район или область, а мы вам то или другое… Здесь не торгуются. У нас есть границы государства. В них страну и нужно возвращать.

Но и сейчас спасибо Зеленскому за наше освобождение я скажу. Он для меня не враг. Многого в его действиях я не понимаю и не одобряю, считаю изменническими решениями, но я человек благодарный. Порошенко вел переговоры, а точку поставил он.

Вы радикальней стали за этот год?

– Нет. Жена говорит, что я наоборот раньше был более радикальным. Она говорит, что потеряла меня с 2015 до 2016 года, я моментально доставал шашку и бросался всех рубить. А сейчас считает, что я стал более рассудительным, появилась мудрость. Стал сначала думать, а потом делать.

Тюрьма вас изменила?

– Наверное, стал лучше разбираться в людях. Не надо думать, что в тюрьме сидят только бандиты. Тяжело скрыть свою сущность в замкнутом пространстве, в котором находишься долгое время. Раньше или позже человек себя проявит, и ты поймешь что он из себя представляет. А жена говорит, что для нее этих трех лет как будто не было. Мозг блокирует неприятные воспоминания.

Я в тюрьме по возможности читал. В основном, конечно, мусорные книги… Какие там еще могут быть?

Вы говорили, что в Лефортово прочли книги Кучмы и Ходорковского…

– Сам в шоке, что такие книжки есть в библиотеке Лефортово. Также там есть “Ледокол” и “Аквариум” Суворова.

А что вы важное прочитали, не мусорное?

-Того же Достоевского. “Записки из сумасшедшего дома”. “Идиот”. “Мастера и Маргариту” наконец-то прочел. Впервые в тюрьме. Пару раз начинал читать, тяжело давалась. Видимо, есть такие книги, которые нужно читать в определенном возрасте или в каких-то обстоятельствах.

Веры в Бога в вас стало больше?

– Я человек верующий, но не воцерковленный. Не хожу на все праздники в церковь, хотя с батюшками общаюсь. В моем городе церквей понастроили! Но правильная только одна. Сейчас в ней служит молодой отец Владимир – сын. Его отец Владимир нас благословлял, когда мы уходили в АТО. Когда вернулись, первым делом все к нему пошли. Он сам бывший военный. После освобождения я не сразу домой поехал. Месяца полтора прошло, пока добрался до Энергодара. И сразу пошел в церковь. Пришел – все закрыто, никого нет. На следующий день узнал, что отец Владимир умер. А ведь у мамы был его телефон, мне говорили: позвони ему, раз хочется пообщаться. Но я думал: не сегодня, так завтра увидимся. Оказывается, не всегда на завтра можно что-то планировать. Царство небесное отцу Владимиру. Хороший был человек.

Что вам помогало в тюрьме держаться?

– Бог сберег. Для меня до сих пор не понятно, почему меня обменяли, как мое имя попало в списки. Для меня это как полет на Марс – и вернуться оттуда. Просто невозможно. Значит, не все я еще здесь доделал. У Бога на меня есть какие-то планы. А кроме книг меня еще спасала “Новая газета”. Я тяжело добивался, но добивался, чтобы мне ее передавали. Один раз прислали бандероль, в которой были номера за месяц. Это, наверное, единственная газета в России, которую можно читать. Я все прочитывал, даже про российскую экономику, которая мне не нужна и не интересна, изучал номера вплоть до имени главного редактора и тиража. И так ждал ее доставки! Особенно когда Олег Сенцов голодовку объявил, регулярно писали, сколько дней уже он без еды, кто у него был.

– К сожалению, нет. Но очень хотел бы обнять этого человека и сказать “спасибо” за поддержку. Один раз видел его на суде, и все. Они с мамой переписываются, созваниваются.

За кого из пленников вы сами переживали? Кого обязательно нужно было освободить, по вашему мнению?

– Я своим адвокатам говорил – надо в первую очередь, чтоб отпустили тех, у кого проблемы со здоровьем. Спасать людей надо было. Пашу Гриба того же. Если бы был выбор я или он, конечно, он стоит на первом месте.

Евгений с родными сразу после прилета в Киев год назад

Откуда в вас такая готовность к самопожертвованию?

– Мама так воспитала. Она работала на стройке, была маляром, потом в гостинице администратором. Самый обычный человек. Но ее всегда возмущала малейшая несправедливость. И когда я так же возмущался, она всегда отмечала: мои гены. Ее заставляли вступить в комсомол, в партию – она отказалась. Бунтарский характер. Она же, несмотря на мои запреты, приехала в тюрьму в Крым. Ох, как же я за нее боялся. Ее ФСБ допрашивало… Но остановить ее было невозможно. Только сейчас мама начала рассказывать, что во время допросов фээсбэшников очень интересовало, не являюсь ли я членом “Правого сектора”. Когда меня спрашивали о том же, говорил: к сожалению, нет. Но симпатизирую этой организации. В 2014 -2015 годах мы пересекались с ними в Авдеевке. Помню погибшего позже Грина…

– Страх за меня у них, конечно же, появился, но меня никто не держит. У меня кайф появляется, когда вижу, как конкретно помогло то, что я сделал, когда чувствуешь свою полезность. Мне не надо благодарностей, главное, что я изменил ситуацию к лучшему. Ради этого и живу. А жить как растение – от туалета до стола и к телевизору – не мое.

– Она меня побьет, но я точного года, когда мы начали встречаться, сказать не могу, – смеется Евгений. – Официально мы расписались в 2008 году, 14 октября. Это было во вторник. К тому времени прожили вместе три или четыре года и нам было все равно, в какой день оформить, поставить штамп. И я постоянно забывал дату. Но когда сделали праздник – теперь не путаюсь. И всегда перечисляю: день украинского козачества, создание УПА, Покрова и я женился.

В чем ценность жизни? Вы это лучше поняли в тюрьме или на войне?

– Многие, кого считал друзьями, оказались совсем не друзьями, даже не товарищами. А кто-то неожиданно протянул руку помощи, моих родных поддерживали. Наверное, самое важное – прожить достойно, чтобы после смерти не плевали на твою могилу. Не говорю, что надо стать героем. Достойным! Если о тебе кто-то вспомнит, сделанное тобой что-то хорошее – жизнь прожита не зря.

Для меня самое ценное – жизнь и здоровье родных и близких мне людей. А самым страшным на войне было не умереть, а умереть бестолково.

– Намагаюся все більше і більше, в месенджері пишу українською мовою, – вроде даже оправдывается Евгений. – Я русскоязычный. Школа русской была. В России, в лагерях, я видел множество заключенных узбеков, таджиков. Их заставляют говорить по-русски, хотя они не знают и трех русских слов, но должен по утрам петь российский гимн. Когда мне сказали петь гимн, я ответил, что буду или молчать или громко петь гимн Украины, а потом “Червону калину”, за что мне до срока могли еще лет пять домотать.

– С Вовой Балухом больше всего общаемся. Нас Ахтем Чийгоз сдружил что ли. Мы с ним тоже в симферопольском СИЗО пересекались. После освобождения Ахтем позвал меня на какое-то мероприятие. У нас с ним общее дело – Ахтем борется за Крым. А без независимой освобожденной Украины и Крым не будет свободным. Тут все взаимосвязано. Так же хорошо общаюсь с Олегом Сенцовым, Ромой Сущенко. С Эдемом Бекировым день – через день разговариваем.

За этот год на свободе вы отпраздновали свой день рождения…

– Да это такое себе событие… Главным событием этого года для меня стал Марш защитников 24 августа в Киеве. Наконец-то своего родного комбата Соболя увидел. Это уникальный человек. Он всегда был впереди. Мы ругали его: “Анатольич, это не твое дело. Сядь и сиди вот там. Командуй”. А он все равно срывался вместе с нами. Горжусь тем, что у меня был такой комбат. На марше я встретил еще множество людей, которых был рад видеть и идти с ними в одном строю.

– Конечно, будет! Мы все сделаем, чтобы это произошло быстрее. Как можно говорить, что нет. Я бы хотел жить нормальной жизнью, работать, ездить на отдых, ходить в горы. Но нам довелось жить во время войны. Теперь нам нужно победить, и тогда Украина будет единой.

Источник: censor.net
Вам также может понравиться