Старшина Алексей Бережко: Клим кладет передо мной телефон, включает патриотические песни, говорит, что это анестезия – и начинает по живому ковыряться в моем плече в поисках осколка

Алексей – доброволец, получивший орден Богдана Хмельницкого ІІІ степени за оборону позиции "Зенит", и аэроразведчик, который сбрасывал патриотические листовки над Донецком.

Фото: Вика Ясинская

Я родом из Запорожья. С 2000 года живу в Киеве. От первого брака у меня трое сыновей и дочь от второго. Перед войной я работал на своем микроавтобусе, занимался грузоперевозками. Но все изменилось летом 14 года. После одного из репортажей про наших погибших ребят у меня внутри закипело. А еще очень бесило, что к этому всему причастна Россия. Я понимал, что у меня на тот момент было трое детей, и повестка из-за этого не приходит. Пошел в военкомат сам – и меня таки взяли.

В начале августа 14 года я попал в 40 бригаду тактической авиации. Но когда мы приехали на место дислокации, в Васильков, нам сказали, что вы будете сидеть тут до своей демобилизации и охранять аэродром. Многих это возмутило – все хотели в боевую часть. И мы организовали свой небольшой, так сказать, клан – человек 15, которые не хотели там сидеть. Поехали в 80-ку. Взяли отношение, приехали в часть, чтобы перевестись, а нам сказали, что нет, из рода в род войск – это нереально. Решили в 79-ую, но там было то же самое. Это все происходило в течение месяца. А потом мы узнали, что будет делаться сводный отряд воздушных вооруженных сил. Собрали около 120 человек и из них отобрали, кажется, 62, в том числе и меня. Провели подготовку, но она была на скорую руку – неделя. Это не ошибка, в 14 году все надо было делать быстро.

Через два дня мы были уже под ДАПом, в Тоненьком. Остановились у 93 бригады. Должны были заехать на “Зенит”, была задача удерживать эту территорию – это зенитно-ракетная часть, которая прикрывала донецкий аэропорт. Все самое ценное там было уже или сгоревшее, или вывезено. Мы должны были сменить военнослужащих той части – их там было всего 15 человек. Но из-за острой ситуации на фронте в тот же день мы не заехали. Пробыли в селе 4-5 дней и узнали, что такое “Град”. Тогда у нас был один легкий трехсотый, но сгорело достаточно много техники, одежда, провизия, БК. Правда, повезло, что часть боекомплекта осталась, лишь потому, что из-за грязи машина не могла заехать поближе и ее оставили в стороне. В этот же день нас быстро собрали и повели на “Зенит”. По дороге мы попали в засаду и снова под “Град”. Благо, что 93 бригада нам дала своей техники и заводил нас туда опытный танкист Адам (Евгений Межевикин). Он подставил свой танк там, где велся тяжелый обстрел по нас из РПГ. Вот тогда у всех и закончилась лирика в отношении войны. По борту начали бить пули, тут же прилет – взрыв. Начинается бардак в голове, ты человек неподготовленный и абсолютно неопытный в этом, но начинаешь что-то делать, куда-то стрелять, куда-то прятаться.

На “Зените” нас запихнули в казарму. Все побросали цинки с патронами. Чумазые, в гари, заряжаемся. С нами не было ни одного человека с боевым опытом. Мы были между Авдеевкой и Донецком. Шахта “Бутовка” тогда была не наша, Тоненькое то наше, то нет. Дачные участки, которые подходили к Авдеевке, – это серая зона, а мы находились еще глубже. То есть получалось, что оборону надо было вести на 360 градусов. И любая машина, которая ехала по окружной дороге, считалась уже вражеской.


Нас распределили по постам, назначили командиров. Но на второй день ранило моего командира. Его эвакуировали и на его должность поставили меня. Первые три дня пребывания на позиции никто не спал. Были постоянные обстрелы, поползновение врага с “Бутовки”, со Спартака не было, но там в посадке вражеские ДРГ прощупывали, как и что. Непривычно было в плане еды – рацион небогатый: сгущенка, тушенка и отсутствие хлеба, вместо него были советские галеты. Они почти не жевались. В воде не размокали. Сделаны, словно из гипса.

Чистой воды не было, мы брали ту, что была в пожарном водоеме. Там и лягушки были, и листва. Плюс вода была с привкусом солярки, керосина. И нам часто приходилось пить ее сырую – из-за обстрелов кипятить не было возможности. Даже в туалет не сходишь. Терпишь. Сначала это было дико, но потом понемногу начал налаживаться быт.

На моем посту мы с утра до вечера были вместе с Херсоном (Александр Пальянов). Вообще, надо было, чтоб на посту сидело по три человека, но из-за того, что людей мало, а территория большая, получалось вот так. Мы не знали, что происходит в ДАПе. То есть слышали переговоры по рациям, но это не обрисовывало всей картины. А связаться с кем-то было нереально. Но как-то меня случайно набрал мой знакомый. Спросил, как я, где. Я рассказал. А он мне, что, там рядом, в ДАПе, еще один наш знакомый. Его зовут Саша, он служит в 79ке. И я набираю Сашу, рассказываю, что я не “Зените” и предлагаю, что я могу со своей стороны открыть огонь, но должен понимать куда, чтоб не задеть своих. Он сказал, что поговорит об этом в подразделении и перезвонит. И на следующий день спросил, а ты можешь в старый терминал туда-то понаваливать по нашей команде. Я сказал, что могу. Вот так мы начали работать по ДАПу.

А вообще, чем больше мы проявляли активность, тем больше они по нам наваливали. Если где-то зацепили какой-то вражеский склад БК, значит, у нас сто процентов будет обстрел. Если убили какого-то их командира, тоже по нам приходит. И учитывая плотность обстрелов, мы таки хорошо их цепляли. Хотя я считаю, что у нас было неправильно подобрано вооружение – пулеметы, автоматы, ДШК и ЗУшки, РПГ – это все для обороны, а не наступления. Были и ПТУРы, но ими никто не умел пользоваться. Благо тогда еще был интернет – и я учился, как стрелять из “Фагота” (ПТРК). И начал работать ПТУРом. Вообще, у нас все делалось с нуля. Кто учился через интернет, кто через свои ошибки, благо, не фатальные. А наш командир, Богдан Бондарь (позывной Санта) золотой человек – если у кого-то сдавала психика, он отправлял его в тыл. Не с позором, а с пониманием. Был такой момент, когда меня позвал Санта и сказал, что один наш боец хочет поговорить со мной. Когда я пришел к нему, он сидел в окопе, держался за оружие и весь дрожал. И начал мне, что, Леха, я готов наступать, готов со штыком туда бежать, но обстрелы меня просто выводят из себя. Когда я слышу свист над головой, мне кажется, что оно летит именно ко мне. Но я не хочу вас бросать. После этого я поговорил с командиром и с нашим медиком Климом, что посадим этого бойца до отъезда в бункер. До ротации нам оставалось две недели. Клим его забрал, дал успокоительное, и двое суток человек отсыпался, после чего немного пришел в себя. На войне психика у всех реагирует по-разному. Но страшно было всем. Мне тоже. Я боялся не умереть, а остаться инвалидом.


Уже в средине октября нам дали в подкрепление роту 92 бригады, потом из 79ки, птурщиков и минометчиков, которых очень не хватало. И стало веселее. Был интересный момент, когда к нам заехал волонтер, при чем на спущенных колесах. Как ему это удалось, я не знаю. Он был один. Привез форму, а то мы выглядели, как ободранцы. У меня была меховая жилетка от куртки, – сама куртка досталась кому-то другому, – спортивки и железная каска. Ну, просто партизаны какие-то. Кроме формы он привез польские кителя с польскими флагами. И после этого у сепаратистов пошли новости, что на Зенит зашел польский спецназ. Телевизор у нас показывал – и мы смотрели сепарские новости, других каналов там не было. А у нас много парней с западной Украины, которые неплохо говорили на польском. И после того, как мы узнали про польский спецназ, парни начали троллить сепаров. По “баофенгам”( Рации) разговаривали между собой на польском. А еще этот волонтер привез хлеб. Он был черствый, но безумно вкусный.


). А я получил ранение осколком. Сижу на посту вроде все хорошо, сзади меня плащ-палатка. А впереди бойницы. Тогда в очередной раз зацепилось с “Бутовкой”. И тут слышу в бойнице – летит, шипит, значит, оно на моем уровне. Но какой-то чертик меня дернул наклониться. В этот момент взрыв такой силы, что я на пару секунд выключился. Очнулся засыпанный землей, не понимаю, что произошло. Почему каска отдельно, я отдельно. Руки проверил – нормально, ноги тоже. Вроде цел. Кричу: “Херсон, ты живой?” “Живой!”Он тоже весь чумазый. Ему мелкий осколок попал в нос – и я его сразу достал. Тут начинает орать рация – это командир переживал, живы ли мы. И когда мы ему сказали, что все нормально, он, не веря, крикнул: “Какое, бл#дь, нормально? Вы бы видели это со стороны?” И тут снова начинается обстрел, мы его пересиживаем, а потом я почувствовал, как у меня немеет рука – и я не могу ее поднять. Начинает ныть плечо. Я полез туда, а там кровь. Херсон посмотрел и сказал, что там что-то торчит: получается, что осколок затянул с собой жилетку, и она была в ране, как куст. Когда он ее вытянул, сказал, что надо идти к Климу.

Когда мы пришли в штаб, я не знаю, где в этом бардаке и грязи, – можно представить, какое было здание на тот момент из-за боевых действий, – появилась целая кровать с матрасом и белой простыней. И меня, черного от гари, на нее садят. Я сначала подумал, что отхожу к праотцам (смеется). И тут Клим прибегает со своим чемоданом. Посмотрел. Сказал, что здесь не годится, пошли в другую комнату. Там он кладет передо мной свой телефон, включает патриотические песни, говорит, что это анестезия – и начинает по живому ковыряться в моем плече. Ко мне возвращаются болевые ощущения. Я спрашиваю, а может, ты мне что-то уколешь? Он мне, что я б тебе уколол, но нельзя – рана закроется. Местную анестезию не могу, а под общим не сделаю – не те условия. Поковырявшись, сказал, что осколка нет, после чего перебинтовал и обработал рану. Но уже на вторую ночь я не спал – плечо просто выкручивало. Я снова пришел к Климу и говорю, что трындец. Санта мне сразу, что эвакуация. А я категорически нет. Что хотите делайте, но чтоб я остался. И командир поставил мне условие, что если в этот раз Клим не найдет осколок, значит, эвакуируем. Я согласился. Клим снова включил патриотические песни и снова начинает расковыривать рану. Я не знаю, где Санта взял гранчак спирта, но я его выпил. И тут Клим радостно сообщил, что нащупал осколок и сейчас вытащит. В итоге ранение это на мне зажило, как на собаке. Но оно нигде не было записано. А вот контузии аукнулись в прошлом году: я лег в госпиталь пролечиться – и долечился до того, что мне дали вторую группу инвалидности и списали. Причин было много. Так что с августа прошлого года я официально на пенсии.

Через три месяца у нас закончилась первая ротация. Но я считаю, что такой срок на фронте – это очень мало, надо делать на полгода. Можно было отсеивать людей, убирать тех, у которых начинались проблемы с психикой, взамен них присылать других, а костяк оставлять. Ведь, когда нас меняли, заходили такие же необстрелянные ребята, как и мы. Хотя хорошо, что хотя бы на позициях на пару недель остались опытные люди, чтоб рассказывать, показывать, что и как.

Выход был тоже достаточно сложный – в сумбуре, суматохе. Только погрузились на машины, начался обстрел. Спешились – попрятались. Поехали не так, как заезжали: нам сообщили, что там может быть засада, поэтому до Авдеевки мы добирались полями. Ориентировались по посадкам. Паренек, который первый ехал, промазал с поворотом. Заехали не туда – вся колонна стала. Потом начали пятиться назад. Но в итоге нам очень повезло, что промахнулись – ту дорогу, где был нужный поворот, сепары просто “перепахали” снарядами. И если сначала все злились на парня, который не туда свернул, то потом все были счастливы, что он промазал.

В 15 году мы начали разбрасывать над Донецком патриотические листовки с надписью “Донецк – это Украина”.

Вывели нас в Авдеевку, а оттуда мы поехали в Днепр в ПВОшную часть. По дороге заехали на заправку, ко мне подошел начальник по вооружению отряда Польша, и спрашивает: “Будешь водку?” А я говорю: “Буду!” Взяли поллитра. Половину он выпил, половину я, но нас не взяло, словно просто воды попили. Повторять не стали, чтоб не выглядеть некрасиво, если бы таки подействовало. Я тогда три или четыре хот-дога съел. Какие же они были вкусные! И учитывая, что каждый из нас покупал хот-доги, заправка, наверное, сделала месячную выручку. А еще все понабирали минералку – каждому хотелось наконец-то попить нормальной воды.

Приехали в Киев, там построение. В Василькове встреча. Две недели я побыл дома, потом из-за контузий начались проблемы со слухом – лег в госпиталь. Еще две недели пролежал там, а потом мне дали еще 15 суток отдыха. Как раз был Новый год, и в третью ротацию из-за этого всего я не попал. Получается, был в первой и четвертой. И снова мы поехали на Зенит. Как раз меняли ребят после боя, когда заходили вражеские танки. В этот раз нас в очень срочном порядке набирали из тех, кто уже был на войне. Но теперь тут уже было человек под триста из разных подразделений.

Когда мы заходили, ДАП уже был не наш. С командиром мне повезло и во второй раз. Тогда как раз начались перемирья. Стрелять не стрелять? И он подходит ко мне и говорит, что, Саня, я тебе не могу запретить стрелять, потому что ты должен себя защищать. Но делай это так, чтоб у меня было меньше проблем. Если по тебе ведется огонь, ты можешь дать ответ, но просто так не стреляй. А вообще, до 8 утра можешь делать, что хочешь, перемирье начинается с 8.

Меня поставили командиром на тот же пост. Мы были снова с Херсоном. Кроме прочего вооружения у нас был ДШК на деревянных колесиках, со щитком, как у пулемета Максима. Весь прострелянный, в дырках. До ДАПа не доставал, пули уже были на излете, но все равно спокойно жить врагу не давал. А они постоянно ПТУРами на нас охотились.

В этой ротации погибших ребят было больше. Погибли они и от артобстрела, и от танкового огня. Поскольку ДАП был не наш, по зубам теперь больше получали Пески и мы. Плюс тогда наши как раз недавно заняли “Бутовку” – и это тоже сыграло роль. Но в целом эта ротация прошла легче, потому что уже была организована кухня, повар и не было проблем с хлебом.

Когда у меня закончилась мобилизация, я мог подписать контракт, но я не военный по сути, поэтому пошел на гражданку. А там через какое-то время на меня вышел Виталик Губский. Это благотворительный фонд “Сестри перемоги”.

Он предложил что-то организовать, чего не хватает в армии. Я сказал, что очень не хватает “глаз”, аэроразведки. И мы начали выходить на разных производителей беспилотников, остановились на тот момент на “Лелека 100”, которую делали парни из Днепра, компания “Девиро”. И в декабре 15 года первые две наши группы аэроразведки поехали туда учиться, а в средине января вышли на фронт в район Водяного под Авдеевкой. Для меня это была знакомая территория. И я знал некоторые подразделения – договаривался с командирами, искал знакомых, чтоб кому-то помочь. Когда мы начали работать, приносили ценную информацию, подразделениям этого очень не хватало – и постепенно они начали сами обращаться. В тот же период мы познакомились с третьим полком спецназа и начали плотно сотрудничать с ними. Они были разбросаны по всей линии фронта. А потом созрели и сказали, что мы хотим сделать свое подразделение аэроразведки. А мы до этого подарили два самолета 93-ей бригаде, но они один самолет не использовали, мы его забрали и отдали 3 полку. Отправили ребят на курсы в Днепр. Но один самолет на подразделение – это очень мало. Поэтому мы тоже параллельно летали – сопровождали группы, которые уходили в разведку. По ходу сбрасывали информацию. То есть разведчики, когда шли на задание, уже знали, что их ждет впереди. Еще начали сотрудничать с артиллерией. Мы, наверное, первые, кто вылетали для них на корректировку.

Источник: censor.net
Вам также может понравиться