Военный фотограф Анатолий Степанов: “Авдеевка. Лежит пенсионер, мертвый, придавленный плитой. Дядя Коля всю войну пережил, а тут братишки постарались”

"И что бы там ни было, я каждый раз возвращаюсь на фронт. Это страшная сила, без этого уже не можешь". Анатолий Степанов – боец с фотоаппаратом вместо оружия. Седьмой год он снимает российско-украинскую войну. Фотографии и видео обстрелов, разрушений, смертей – это его "боевой опыт" и наше документальное наследие.

Внимание: в материале использованы некоторые фотографии, нерекомендованные для просмотра людям с неустойчивой психикой

Украинцем я стал давно – лет 20 назад. Однажды, когда был в одном из сел на поминках, увидел на кладбище заброшенные холмики, поросшие акацией. Спросил, кто там похоронен. Мне сказали, что это жители села, умершие во время Голодомора. Их сюда свозили и хоронили. Вот тогда вдруг меня переклинило. Я считаю, что это преступление, которому нет равных по жестокости. И за это еще никто не ответил.

Фото: Вика Ясинская

Снимать я начал еще в школе, а вот работать фотографом в 35 лет. Пошел учиться к Виктору Марущенко – и это совпало с первым Майданом. Я его фотографировал не банально, а на маргинесе – и это не мои слова. Получилось интересно. Из фотографий сделал альбом. Сейчас он лежит дома, как память. Тогда показывал его именитым фотографам, сказали, что, да, хорошо.



Потом работал в газетах, журналах. Съездил к крымским рыбакам – и этот материал вышел в украинском National Geographic, потом его перепечатали в российском варианте. А в 2012 попал в агентство Reuters. Поработал, поснимал Euro -2012, после этого перешел на фриланс.

В 13 году я начал сотрудничать с агентством AFP. А потом начался Майдан. Первого декабря снимал на Банковой, мне досталось – поломанные пальцы, разбитая голова, растрощенная техника. В общем, получил “хорошей звезды” от “Беркута”. Били сначала двое, потом еще набежали. И когда я кричал им, что я журналист, ответили, дословно: “Ах, ты журналист? Мы сейчас тебя здесь закопаем!” Такие вещи не забываются. Две недели мне не хотелось даже из дому выходить. Снова снимать вышел 15 декабря, уже когда на Институтской, Грушевского были противостояния. Снимал и 22 января, когда убили Нигояна и Жизневского. Но в целом я не могу сказать, что Майдан отснял нормально.



18 февраля я был в ВР, а потом вышел со стороны “Беркута” и фотографировал противостояния с крыши. Есть снимок, как один рискованный майдановец с желто-синими ленточками и в каске бросает бутылку с зажигательной смесью в ВВшников. Они горят, их тушат. Но, когда меня свели с крыши люди в черном, проверили документы, паспорт, внизу среди милиции я увидел того самого якобы майдановца. Его окружили менты, дали умыться. А когда он заметил, что я снимаю, закричал, что пресса снимает, и натянул балаклаву. И после этого его увели. При этом других парней тут избивали до крови. После этого у меня не было сомнений, откуда на Майдане шли провокации.



19 февраля я уехал в Днепр, должен был снять там футбол. Словно Бог отвел от того, что произошло в Киеве. Утром, когда я пришел в гостиницу, включил телевизор, увидел, как люди подымаются наверх по Институтской и их расстреливают – я был шокирован.

В апреле мне как-то позвонил шеф, спросил – ты хочешь поснимать? Все наши фрилансеры устали, а в Харькове обстановка накалилась. 7 апреля захватили Харьковскую ОГА, а 8 числа утром я приехал в город, но не успел на тот момент, когда захватчиков положили мордой в асфальт. Я поснимал администрацию внутри: местами следы поджогов, битые стекла. И через пару дней поехал в Донецк. Это был как раз разгар “Русской весны”. Но все было достаточно вялым – видно, что митинги – это не порыв общества. Хотя там и были убежденные товарищи – их просто специально разогревали.

Тогда же случилась авария на шахте Скочинского – и мы поехали это снимать. Но перед этим местный фотограф, к сожалению, уже покойный Саша Худотеплый, предупредил нас, что это небезопасное решение, что нас там побьют – шахтеры не позволяют снимать такие вещи, как аварии. Но мы поехали. И нас не тронули, хотя мы стояли в трех метрах во время выноса тел из шахт. Видимо, люди понимали, что что-то не то происходит у них в городе – и не сопротивлялись прессе.

А 12 числа случился Славянск. Я считаю это отправной точкой всего, что последовало дальше и длится по сей день – это перелом, это начало войны. Через 4 часа мы уже стояли возле славянского горотдела милиции. Я снимал товарищей в масках. Они были с автоматами, до этого никто оружие не доставал. Я смотрел на это все и не мог понять, что происходит. Вспоминаешь Евро-2012, где донецкий стадион поет гимн. И тут – вооруженные люди, ненависть у местного населения ко всему украинскому. Пробыл у горотдела 15 минут. У меня не было документов с собой, что я снимаю для агентства, и я понял, что надо уходить оттуда.


А 13 апреля я взял такси и поехал по окрестностям Славянска. В одном месте жгли шины, в город уже просто так заехать нельзя было – проверяли документы какие-то люди в масках. Возле Комбикормового завода был блокпост. Мы туда подъехали, услышали очередь из автомата – и сразу же сдали назад. А на выезде на Черевковку – это там, где мосты через Казенный Торец, я вышел из машины возле очередного блокпоста. Увидел мужика опять таки с автоматом, в камуфляже, георгиевскими ленточками, в балаклаве, который мне сказал: “Убери машину с линии огня”. Убегать страшно, еще стрелять начнет, а поверить, что это настолько опасно для жизни я тогда еще не мог. Подошел к ним и начал общаться. Они рассказали, что приехали из России помогать славянам, защищать православных от греко-католиков. И что сейчас пойдет Нацгваридя через мост – будут их гасить. Тогда готовили штурм города, но потом он отменился. Я спросил, можно ли их поснимать. Они куда-то позвонили – и дали добро. Им нужна была картинка. Еще тогда я долго общался с парнем в кубанке, он один там на козака похож был. Евгений Пономарев, позывной Динго. Он мне говорил, что мы дикие волки, терские казаки. Потом я попал на его фото в интернете – погиб под Краснодоном. У сепаратистов – это так называемый герой “Новороссии” из России.



Дальше были снова митинги. Я снимал, как люди ведут своих детей к этим россиянам и фотографируют их, словно с освободителями. Флаг России повесили на горсовете, правда, через час его сняли, видно, пришло распоряжение. Но я успел его сфотографировать.


А 16 числа наших десантников заблокировали под Краматорском. Тогда набежало местное население: женщины, дети – и их день там мариновали. Люди носили плакаты “Нет войне!”. Кричали “Зачем вы пришли нас убивать?”. При этом этот народ ходил в магазин покупать воду и все брали чеки, то есть они перед кем-то отчитывались. Я увидел, как десантники были деморализованы, когда свое население их же прессует. А вечером появились боевики Гиркина. У них утром получилось отжать нашу технику возле ЖД вокзала и, кстати, я снял ту колонну. И как раз после этого, позвонил мой шеф и говорит, что, Толик, в интернете столько информации, что русские танки зашли в Славянск. Это был еще один информационный удар, ведь не было никаких танков. Было две Ноны (Самоходная артиллерийская установка), БМД и машины. Они шли под российскими флагами по Краматорску.




Потом снова митинги в Донецке. 27 апреля, когда я снова фотографировал весь этот театр абсурда – это был последний день, когда я был в Донецке. Тогда же сепаратисты захватили телевидение. И я понял, что уже не могу это все воспринимать – можно было крякнуть “кукушкой”: взял такси и поехал на вокзал. Но таксист дополнил всю эту картину, сказав: “Ниче, ниче, поживут еще и наши дети в Советском Союзе. Обойдутся без Кока-Колы.”

А дальше была Одесса. Я не успел снять то, что происходило второго числа, но был возле дома Профсоюзов третьего в 5 утра. Увидел лужи крови, кровавый украинский флаг, какие-то иконы. Менты сидели абсолютно разобранные – я никогда не видел их такими подавленными. То есть они реально понимали – то, что там произошло, это на их совести.

В Дом профсоюзов людей пустили четвертого мая. А третьего с утра тут начался пророссийский митинг. Сорвали украинский флаг, растоптали его. Пытались пробить вход вовнутрь, дрались с милицией. Но все, что происходило, кардинально изменило мое отношение к Одессе и одесситам в лучшую сторону. Были люди, которые понимали, что их могут стереть в порошок, но не боялись этого. Они начинали говорить с пророссийски настроенными товарищами, что это все провокации против Украины – и их тут же начинали бить. Я снял девушку, которую окружила толпа. Она сначала спокойно разговаривала с сепаратистами, а они смеялись над тем, что она говорила. И тут она подняла руку и выкрикнула “Слава Украине”. Тут же ее схватили за волосы, начали тягать, хорошо, что милиция отбила. А четвертого числа эти товарищи “вынесли” одесскую милицию – и освободили всех, кто был пророссийски настроен и принимал участие в противостояниях. Потом пошли похороны с обеих сторон.




Весной был такой сумасшедший калейдоскоп событий, что только успевай снимать. И все лето я выдыхал то, что увидел в разных городах – попытки разрушить страну. А второго августа попал на войну. Сначала тоже поехал снимать для агентства. Приехал в Попасную, в батальон “Донбасс”. Когда мы ночевали с ребятами на крыше, не покидало ощущение, что ты находишься в пчелином ульи – крыша гудит от разговоров. У бойцов был такой эмоциональный подъем– они только что освободили город и были готовы дальше освобождать все, что оккупировано. Величайший дух тогда можно было там наблюдать. Я познакомился тогда с Восьмым, Туром, американцем Марком Паславским – все они погибли под Иловайском. На следующее утро парни собирались, чтоб уходить в Курахово. А я обошел школу и сделал снимок, который на данный момент считаю главной моей фотографией: когда один боец стрижет другого, а тот накрыт коммунистическим флагом так, что серп и молот перевернуты вверх ногами. То есть все, что сейчас происходит – это продолжение падения совка. И это еще надолго. Эта гидра еще не сдохла и неизвестно, сколько еще жизней заберет, сдыхая.



В то время прессу возили по блокпостам. Следующая съемка была 14 августа, когда нас пустили в Углегорск. А его буквально за день до этого освободили. Мы туда заскочили и видели вот это “дыхание войны” в деталях: там набор перевязочный валяется и капли крови запекшиеся на асфальте, тут расстрелянные троллейбусы в парке. Дом, по которому видно, что мина попала возле стены – побило стекла. В комнате стоит женщина. Я с ней пытаюсь общаться. Спрашиваю, можно ли зайти – не отвечает. Я оббежал вокруг, зашел в квартиру. Она убирает после обстрела, я снимаю. И тут она говорит: “А что сейчас будет?” Я спрашиваю: “А что должно быть?”

– Сейчас они придут – и нас будут убивать.

– Подождите, а почему вы так решили?”

– Как, вы разве не слышали, что в Славянске сделали с мальчиком?

При этом на улице стоит ее сын, пацан лет 17, который машет десантникам, 25ке, и кричит, что ребята, супер, что вы пришли. Правда, там же стояли и местные, смотрели на это все – и я чувствовал неприятие этими людьми украинской армии. Вот такой диссонанс вокруг. Углегорск сейчас тоже не наш. И вот этот дом, который я снимал в августе 14, в январе 15 полностью сгорел.


Пока летом 14 года пресс-служба продолжала возить нас по блокпостам, украинская армия попадала в котлы, тогда была Саур-Могила. Вся война происходила там – и прессу туда не пускали. Я считаю это огромной ошибкой, ведь сейчас нет фото и видеодокументов с тех мест, где погибло много украинских бойцов. Есть только воспоминания солдат. Какие-то оборванные снимки телефонами. Но документ, где сражаются твои солдаты, – это самое ценное. И ведь есть люди, которые готовы были снимать тогда войну, даже с риском для собственной жизни.

Но, когда пресс-служба утомилась с нами возиться, сказали, что вот вам направления, ребята, давайте сами договаривайтесь с военными. И мы зашевелились. Начали спрашивать телевизионщиков. С ними ездить. Так я попал в Пески. Там был момент, когда солдат копал окопы и сказал нам, что не стойте здесь в полный рост. Мы пригнулись, присели и я увидели, что из мешков, которыми обложены позиции, пробиваются ростки. То есть внутри была пшеница. Оказалось, что рядом есть сельскохозяйственный институт, и поскольку у ребят из-за обстрелов не было времени насыпать землю в мешки, они использовали то, что было под руками. А когда пошел дождь – зерно проросло. Я жалею, что не снял это. Правда, я сделал другой снимок, как в куче пшеницы лежит заряженная лента “бэхи” (БМП). Это было в сентябре 14 года, а когда я приехал в декабре к этим же ребятам, они эту ленту подняли и понесли. И получилось фото, на котором бойцы как бы связаны ею. А через несколько лет после этого я общался с замполитом 93 бригады, он рассказал, что накануне 2015 года в Пески приехали люди из Киева, собрали под обстрелами всю эту пшеницу и увезли. Оказалось, что она сортовая, можно сказать, бесценная.


Еще мне сентябрь 14 года запомнился таким моментом. На окраине Дебальцево стояла 25ка. Вечером 21 сентября мы там пытались что-то снять. Фотографов на тот момент там было трое. И вот слышим серию разрывов и над городом поднимаются черные дымы. Я говорю, что поехали, пацаны. Но среди нас был более опытный парень, который сказал, что туда сейчас нельзя ехать – может быть еще прилет. Едем в Краматорск, а утром в Дебальцево. Когда приехали в город на следующий день, я впервые увидел мирных людей после обстрела. “Градину”, которая ударила в балкон – и от взрыва повыносило все на свете. Вижу, мужик выносит трубу из спальни и говорит нам, что у нас женщину убило. Я еще запомнил, как ее звали – Анна Коренная. Шла за водой вечером – пол головы нет. И добавил, что с ней сейчас прощаются. Хотите, отведу вас туда. Приходим – комната, сидят люди. Как снимать? Не зайдешь же туда просто так. Но наш фотограф Дато, грузин, стал перед ними, опустил камеру и сказал, что вы знаете, мы понимаем, что вам сейчас тяжело и больно. Но если мы сейчас этого не снимем, никто не узнает, что тут происходит. Вы нас простите, но разрешите, пожалуйста, сфотографировать вашу трагедию. И нам разрешили. Когда мы зашли вовнутрь, увидели, что посреди комнаты лежит труп завернутый в пленку. На месте головы – просто кровавое пятно. Сидит сын, мать, родственники. Потом ее выносят, грузят и увозят.


В сентябре я уехал, месяц просидел дома, а в конце ноября поехал на восток без задания редакции. С тех пор я сам езжу снимать войну. С группой журналистов, которые собирались устроить телемост между Киевом, Львовом и Одессой, я снова поехал в Дебальцево. И, гуляя по городу, попал под артиллерийский залп. Услышал шорох – грохнуло где-то в ста метрах. Поскольку меня водил местный, мы пришли туда, где прилетел снаряд. Он попал под собачью будку, а собаку выкинуло взрывом на крышу – она осталась жива и бегала сверху. Рядом валялись ворота дома, скомканные, как фольга. И тут я снова услышал вдалеке “бах, бабах”. Сердце екнуло, что, опа, один сюда прилетел, может, и этот тоже сюда. Затем снова нарастающий шелест – и понимаю, что таки сюда. Я упал под гараж. Людей, что были вокруг, просто “сдуло”. А я лежал один и думал: “Ну, все, приехал”. А потом, как начало оно рваться прямо возле меня – ощущение, что ты лежишь в колоколе, а по нему бьют кувалдой. Такой резкий звук, когда вокруг лопается и тебя подбрасывает. Я жалею, что не включил видео, чтоб это заснять. Когда уже позже я попал на “Бутовке” с пацанами под танк, который палил по нам в окопе, тогда все заснял. Там, в окопе было так страшно, что подумал, если сейчас не достану камеру и не буду снимать – от страха сойду с ума. А в Дебальцево, когда оно отгремело, я встал. Вокруг пыль стояла стеной. Оказалось, что недалеко был элеватор, там стояли наши солдаты – и сепаратисты либо жопорукие, либо корректировщик не так сработал, но попадали по городу.

Я пошел дальше по улицам, подошел к дому, половину которого снесло. В нем жили три женщины – мать и две сестры. Они все остались живы, находились у соседей. Меня сначала их сосед к себе не пускал, а потом прилетело – я упал на землю, и он сказал, что ладно, пошли. Я сфотографировал женщину из того разрушенного дома – ей дверная ручка попала в голову, обожгло волосы. Она осталась жива, но более подавленного человека, я, наверное, в жизни не видел. В подвале сидела ее мать – и было слышно, как она причитает. Звонят в скорую, а скорая говорит, что мы сейчас не можем приехать – обстрел.



Когда я оттуда ушел, встретил какую-то машину, сначала спросил у людей в ней, как пройти в центр, но в результате уехал с ними. Попал в бомбоубежище, где не первый месяц жили семьи, у которых жилье разрушилось от бомбежек. Они меня накормили супом. Но уже был вечер, темно. Город полностью черный. Мобильная связь не работает. Я пошел искать тех, с кем сюда приехал. Телемост шел в горсовете. Мне сказали, что вон светится ларек – там продают водку и еду, спросишь, как дальше идти. Подошел я к ларьку – рядом стоит мужик. Спрашиваю дорогу, а он видит, что у меня камера висит, и задает вопрос: “Когда нас Украина обстреливать перестанет?” А я ему, что подождите, тут стоят украинские солдаты, они что, сами по себе стреляют? Смотрю, что-то у него в голове затеплилось. Он купил бутылку водки и говорит, что ладно, идем я тебя проведу. А когда привел к горсовету, сам мне и предложил : “Эй, мужик, а давай #бнем?” И мы с ним стояли, пили водку из одной бутылки не закусывая, а вдалеке грохотало.

Когда я был внутри горсовета, начали прилетать “грады”. Ты сидишь, а стена ходуном ходит, окно дребезжит. До утра мы как-то пересидели, а утром с ощущением огромного облегчения уехали. Мне после этого несколько дней на улицу не хотелось выходить. Но вообще, в Дебальцево я бывал много раз – и никогда не прощу России, что с августа 14 года город уничтожался артиллерией.


В декабре 14 года пришла информация, что обстреляли Авдеевку. Дома. Приезжаем, видим местного мужика. Спрашиваем его, покажет ли, что, где случилось. Он соглашается. Садится в машину, а от него такой перегар – просто стена. Увидел, что мы почувствовали – и начал объяснять, что, ребята, я вчера детей маленьких без ножек отсюда выносил – не знаю, как буду жить после такого. Привез нас на место обстрела. Люди разбирают завалы. Битое стекло. Ведет нас к дому, который фасадом на поселок Спартак смотрит. И видно, как снаряды попадали: где в стены, где в окно залетело. Поднимаемся наверх. Женщина какая-то говорит, что идемте – там в квартире дядя Коля лежит, еще не вынесли его. Заходим. Квартира уничтожена, кухня покорежена. Лежит пенсионер, мертвый, придавленный плитой. И женщина добавляет, что дядя Коля всю войну пережил, а тут братишки постарались.

Спускаемся вниз, а там уже толпа стоит и бегает какое-то тело. Маленькое, бородатое. Рассказывает, что это “укры” поганые обстреляли. Подбегает к нам, начинает и с нами тоже информационную работу проводить. Я не выдержал и спрашиваю: “А ты откуда родом сам?” А он, что я местный. Здесь мужик пьяный, что нас сюда привез, не выдержал, как наехал на него: “Да какой ты местный!” В итоге этого парня там чуть не избили. Но он убежал.

А в 15 году на День Независимости мы с Максом Левиным были в Авдеевке, а потом поехали на Светлодарку. К моему очень хорошему знакомому комбату. Мы и сейчас дружим. Жили на позициях под Троицким. Утром перед отъездом подошел ко мне парень, спросил, не телевидение ли мы. Я сказал, что фотографы. А он, что стихи написал – и хочет, чтоб их люди услышали. У меня камера позволяла видео писать, я ему предложил, что запишу, а потом передам телевизионщикам. И он прочитал, а я снял. Его звали Вася Мельник. Стихи я передал, а парня этого через год убил снайпер. А когда в 16 году мы жили на промке (Авдеевская промзона) в 122 бате, мальчишка там был Володя Сергеев. Погиб через 10 дней, после нашего знакомства. И меня после этого переклинило – я решил, что снимать наездами больше не хочу, что надо хоть по несколько дней с ними жить на позициях и глубже показывать, как это все происходит.

В августе 2017-го я снимал работу БМП изнутри. Когда ты находишься в железной коробке и вдруг у тебя клинит снаряд – ты становишься мишенью. Вот в такую ситуацию попали тогда. Залетаем на “Бутовку” – и тут же начинают ляпать мины, и ты не знаешь бежать в укрытие или тут падать, а то еще по дороге догонит.

Историй, на самом деле, масса. Это только некоторые из них – вспышки. Вообще, 15 год был еще активным, не окопным. Мы и на Муравейнике были под ДАПом. В самом аэропорту мне побывать не довелось, но в декабре 14 снимал на метеостанции, когда она еще наша была. Я там флаг на вышке сфотографировал. Сейчас метеостанция не наша, но фотографии остались.

Прошлый год был тяжелейший. В моральном плане. На каждых выборах я жил с солдатами. Ходил с ними на голосование. То есть снимал окопы-голосование, окопы-голосование. И я не могу забыть слова одного командира взвода. Дословно не передам, но приблизительно это звучало так: “Главное, чтоб жертвы, которые принесены этой войне, то есть те люди, которые отдали жизни, не оказались напрасными”.

Самое тяжелое – это возвращаться оттуда сюда. Сразу наступает когнитивный диссонанс. Уже в поезде ты нередко слышишь такую “пургу”, а ведь вот только что ты был в окопе, там летело, стреляло. А тут у людей такие проблемы, что на голову не наденешь. Ну а в Киев приезжаешь – и тут тоже несут бред, типа, вон, от аварий больше гибнет людей, чем на передовой. Просто закипаешь от этого всего.

Я не закрываю для себя возможность пойти воевать. Хотя понимаю, да и все говорят, что камерой я делаю куда больше, чем, если бы был солдатом. Иногда камера работает сильнее, чем оружие, в информационном плане, ведь информационную войну мы пока проигрываем.




Сейчас очень много воюет молодежи, многие родом с Донбасса. Знаю парней, которые в 14 году, когда все начиналось, будучи еще подростками, нападали на блокпосты и пытались их разоружить. А сейчас они выросли и пошли воевать. Я снимаю как отдельный проект мальчишек и девчонок, которым меньше лет, чем независимой Украине – хочу показать людям эту молодежь. В России есть такой путинский подкаблучник Никита Михалков, который как-то сказал во время одного из ток-шоу на ТВ, что в Украине уже выросло два поколения людей, которые никогда не придут к России – и я не знаю, что нужно, может, война, кровь. То есть там “моральные авторитеты” готовят свое общество к большой войне.









Источник: censor.net
Вам также может понравиться